«Меня накрывали отчаяние и вина: старшему досталась нежная и ловкая мама, младшему — вот это»

15.05.2026

Фотографии Ксении Плотниковой 

В 2012 году Наталия Джариани — бренд-директор московской сети пекарен «Хлеб Насущный» — вместе с фондом «Не напрасно» организовывала для сотрудников и гостей кафе лекции о профилактике рака молочной железы. Спустя 12 лет, вскоре после рождения второго ребенка, этот диагноз она увидела и в своей медицинской карте. Выяснилось, что с таким типом опухоли лечиться необходимо всю жизнь.

Попытки наладить связь с младенцем и принять новую себя, смена вариантов терапии и поиск лекарства, которое наконец-то подействует и сможет уменьшить метастазы, горевание по разрушенным планам и постоянный страх — прежде чем научиться жить с болезнью, Наталии пришлось преодолеть многое. Но еще на этом пути ей удалось найти место для детской мечты, веры и настоящей близости.

Ниже — ее большой рассказ.

«Онкологи убеждали меня, что лучше бутылочки, но живая мама». О диагностике рака вскоре после родов

Мое раковое приключение началось два с половиной года назад на третий день после родов. Я только что произвела на свет Елисея, своего второго сына. Пожаловалась консультанту по грудному вскармливанию на шишку в груди — может, это мастит? Она нахмурилась и велела после выписки непременно показаться маммологу. Вскоре я узнала, что у меня рак.

Первые полгода-год с диагнозом до сих пор вспоминаю, как самое темное время. На руках у меня был младенец, старшему сыну исполнилось пять с половиной. Мне было 35 лет, у нас с мужем — столько планов. Мы оказались растеряны и испуганы, анализы поступали не сразу, но результаты каждого из них лишали нас еще какой-то надежды.

Первой жертвой оказалось грудное вскармливание. Со старшим, Лукой, я привыкла полагаться на ГВ в любой непонятной ситуации, решать с его помощью любую проблему. Просто дай малышу грудь! На первом же обследовании мне велели завершить — невозможно было взять биопсию молочной железы во время лактации. 

Я провалилась в крутое гормональное пике, смесь вины и растерянности — как же я не буду кормить своего малыша? Старшему достались тринадцать месяцев на груди, а младшему три недели? А как же связь, чувство защищенности? У нас в семье все кормили...

Я пыталась торговаться с врачами — давайте, говорю, я выкормлю сына хотя бы полгода, а потом посмотрим. Давайте три месяца. Онкологи смотрели на меня огромными глазами и убеждали, что лучше живая мама и бутылочки, чем грудное вскармливание и никакой мамы. Я сцедила на что хватило сил и перевела ребенка на смесь.

Результаты пришли скверные — гормонопозитивный HER2-негативный рак молочной железы с метастазами в печени и подвздошной кости. Мутация PIK3CA. Этот диагноз я списываю из своего приложения ЕМИАС — за два с лишним года так и не удосужилась запомнить. Меня нельзя прооперировать, это не поможет. У меня не наступит ремиссия. Будет какое-то лечение — всегда. Если повезет, оно продолжит работать.

«Вместо окситоцина и пролактина у меня были бевацизумаб и паклитаксел». О медицинской менопаузе

Вторым ударом стала необходимость запустить медицинскую менопаузу. У моего рака гормональная природа, а значит, все процессы, связанные с циклом, представляют для него питательную среду. 

Мне было 35 лет, я собиралась рожать третьего ребенка, но на это не осталось ни времени, ни здоровья. У меня не было возможности заморозить яйцеклетки: это создало бы гормональную нагрузку, которая, вероятно, ухудшила бы мое состояние. Да и нужно было срочно начинать лечение, несовместимое с выращиванием здоровых яйцеклеток. Так я одновременно стала горевать о своем здоровье и о том, что у меня больше не будет детей.

Медицинская менопауза, по слухам, ничем не отличается от биологической, разве что ты точно знаешь, что с тобой происходит. Меня знобило, бросало в жар, я неконтролируемо потолстела. Перестала носить брюки, потому что на месте талии образовался вздутый шар. Болели суставы и почему-то ноги. 

Меня все время накрывали приступы ярости. О них предупреждала мама, сказала: «Обязательно поговори с мужем. Ты станешь настоящей стервой, тебя будет крыть. Он должен знать, что это временно, что это не ты». Я называла эти состояния «бабий яр» — накрывает, как внезапная гроза. В глазах темнеет, в ушах стучит, хочется избить всех, кто подворачивается под руку. Подворачивались в основном дети, и нужно было держать себя в узде.

Менопауза и младенец очень плохо сочетаются друг с другом. Мне мучительно не хватало гормональной опоры с Елисеем. Я сравнивала свой опыт с первым материнством, и меня охватывало отчаяние, вина, стыд.

После рождения первенца, Луки, я была оглушительно счастлива: мы много времени проводили вдвоем, я возилась с пеленками, прогулками, целовала ему пятки и кормила грудью во всех музеях, ресторанах, парках — сын всюду был со мной. 

С Елисеем не получалось ничего. Брала его на руки и пыталась укачать — он кричал и вырывался, все тело у него изгибалось. Купила курс по укачиванию и распознаванию плача, пружинила на ногах по часу, пока сын закатывался в истерике. Я ненавидела эти моменты. Охватывала такая ярость — почему ничего не выходит? Чего он орет? И следом сразу вина — почему старшему досталась нежная, ловкая мама, у которой всегда получалось успокоить ребенка, а младшему — вот это?

Мы наняли няню сначала на дневное время, а потом на всю неделю. Я стала замечать, что не хочу возвращаться домой к сыну.

Впервые поняла, что становится легче, когда Елисею было около полутора. Я вдруг почувствовала, что узнаю это состояние — нежную легкую радость, мощную близость со своим ребенком. Это наконец было похоже на то, что я испытывала с Лукой.

Оглядываясь назад, думаю, что во мне была огромная гормональная пропасть. Вместо окситоцина и пролактина, которые помогают молодой матери заходиться от восторга, приклеиваться к малышу, у меня были бевацизумаб и паклитаксел. 

Я любила своего ребенка, но через огромное преодоление, сквозь ярость, горечь и боль. А все-таки день за днем мы с ним становились ближе друг к другу. Как-то позже я смотрела видео, на которых Лука был в том же возрасте — и заметила, что точно так же смеюсь и тетёшкаю, как и сейчас. Мы с Елисеем справились.

«Не хотелось сводить общение к вестнику рака». О близких

Я мало кому рассказала о диагнозе на первых порах: мужу, маме, старшей сестре, свекрови и двум подругам. Это все, на кого у меня хватило сил. Папе сообщила уже мама. 

Сестра меня пожалела, а мама сказала, что мы найдем лучших врачей. До этого между нами была не то что бы отстраненность — а просто все жили свои жизни, периодически пересекаясь на даче. Плюс в районе тридцати я пошла в терапию, «проработалась» и как будто бросила маме в лицо кучу претензий. Мама вела себя со мной настороженно.

Постепенно в наши отношения вернулись близость и тепло, какие нас связывали, когда я сама была ребенком.

Однажды муж сказал, что уедет в командировку на неделю, я испугалась — а вдруг мне станет плохо ночью? Вдруг я не смогу ухаживать одна за двумя детьми? Помню, как набиралась духу, чтобы попросить маму пожить у нас. Написала сообщение, боялась, что по телефону что-то напутаю, и она мне откажет. Мама согласилась, и мы провели вместе чудесную неделю: ели салаты, делили обязанности, ухаживая за детьми, смотрели вечерами какие-то глупости по телевизору.

Мужу пришлось очень нелегко. Он человек дела, а с моим диагнозом ничего поделать было нельзя, и это бездействие его стреножило. Муж был очень пессимистично настроен: когда нам озвучили прогноз, который по статистике есть в моем случае, мы очень по-разному его услышали. Я ориентировалась на максимум, считала, что, может, еще повезет. Муж услышал минимальную цифру и очень серьезно сказал мне: «Везение — это то, что случается с другими».

Я часто оказывалась для него эмоциональной опорой. Как-то вечером мы сели разговаривать, муж доверил мне свое уязвимое состояние. Это был первый и единственный раз за наши с ним семнадцать лет вместе, когда я сказала: «Извини, я не могу тебе помочь. Это очень хорошо, что ты хочешь поговорить о том, как тебе тяжело, потому что у тебя жена заболела раком. Но ты не можешь говорить об этом со мной».

Я чувствовала, что не выгребу, если провалюсь еще и в его переживания. Мне и так некуда было девать свои чувства. Дома все время были дети или няня. Иногда я ставила громкую музыку и немного плакала в душе, когда старший уже был в школе, а няня занималась малышом в другой комнате.

Вначале было много неразберихи — куда идти? У кого обследоваться? Кому верить? Больше всего меня утомляла необходимость все время держать всех в курсе, даже такой маленький круг близких. Все хотели мне помочь: предложить врачей, исследования, статьи. Каждый новый шаг и новая крупица информации означала, что нужно всем рассказать. Это отнимало кучу сил. 

Создавать группу я не стала — в ней все бы отмалчивались, да и вообще не хотелось сводить общение к вестнику рака. Очень благодарна своим близким за деликатность — меня поддерживали, не давили и слышали мои просьбы.

Грустные новости очень сплотили нашу большую семью, все мелкое отступило на второй план. Помню одну из первых поездок на дачу после начала моего лечения: муж сестры предложил сыграть в пантомиму, и я загадала маме «Коза ностру». Мама долго изображала козу, а мы хохотали.

Я завела канал просто о своей жизни, но о раке молчала. Записывала видео с переодеваниями, выкладывала смешные зарисовки. Вообще я очень открытый человек, так что вскоре умалчивать о том, через что прохожу, стало тяжело. Спустя год после постановки диагноза поняла, что готова рассказать о своем диагнозе честно и открыто. Поделилась с подписчиками — и получила просто лавину поддержки и добрых слов. 

«Мне хотелось жить свою прекрасную жизнь, а лечение доверить профессионалам». О врачах

Определиться с врачом поначалу было невероятно сложно — я даже не понимала разницу между онкологом и химиотерапевтом. Доктора ничего не объясняли, только говорили: «Сделайте биопсию, сходите на пересмотр стекол». Я была в полной растерянности. А потом муж вспомнил, что наша добрая знакомая Настя Данилова — блестящий химиотерапевт, и я к ней записалась. 

Это была судьбоносная встреча, после которой у меня наконец появилась опора и ясность.

Настя — первый человек, доступно и внятно объяснивший, что со мной происходит, какие у меня прогнозы, как это лечить. Дала прямо пошаговую инструкцию, куда записаться, как получить лечение по ОМС. По ее совету я прикрепилась к Элине Артуровне Хачатурян, которая оказалась просто невероятным специалистом — четким, решительным и энергичным. 

Я вверила этим врачам свою судьбу. До сих пор наблюдаюсь у Элины Артуровны и сверяю все ключевые решения с Настей. Когда лечение переставало работать и менялось, мы с мамой несколько раз обращались за вторым мнением в международные клиники: израильскую, турецкую и бельгийскую. Каждый раз получали ответ: «Вас классно лечат, это отличный протокол, у нас нет даже таких возможностей, которые вам предоставляют».

Вообще для меня было важно «отпустить» свой диагноз, не нести ответственность за лечение.

Знаю, что многие пациенты и их близкие успокаиваются, когда сами вникают в литературу, анализы, исследования. Я не отношусь к их числу. Потребность «нырять» в онкологическую тематику меня утомляла: хотелось жить свою прекрасную жизнь, а лечение доверить профессионалам. Очень благодарна тандему своих врачей за то, что это получилось. 

Для меня самый важный вопрос: как терапия скажется на качестве моей жизни, возможности проводить время с детьми, заниматься своими проектами. Я сама удивилась, что не чувствовала потребность искать сообщества людей, проходящих через такой же опыт, как я. Мне хотелось близости именно со своими друзьями и родными.

«Я никогда не оставалась наедине с болезнью». О друзьях и поддержке

У меня две лучшие подруги, Оля и Наташа. Оля живет в Сингапуре, и мы бесконечно обмениваемся кружочками в мессенджере. У нас обеих дети, похожая жизнь, проблемы. 

Как-то Оля записала мне вереницу сообщений, а потом извинилась: «Прости, что тебя гружу, у тебя своих проблем выше крыши!» Я ответила, что очень рада «загрузиться» ее проблемами. Про свой рак и я так постоянно думаю, так что вовлечься в другой контекст, дать совет, посочувствовать или разозлиться на каких-нибудь придурков из жизни Оли было очень приятно. Очень нормально!

Наташа была рядом. Вскоре после моего диагноза она уволилась — не то чтобы ради меня, но в том числе. Ездила со мной на приемы к врачу, а потом мы шли в ресторан и отмечали очередную консультацию, как будто это праздник.

Вначале меня «посадили» на рибоциклиб и летрозол плюс уколы для отключения яичников. Эта линия лечения должна была работать пару лет, но хватило только на 10 месяцев. Помню звонок от своего врача после очередного КТ: «Наташа, у нас хреновые показатели, будем вас капать». Я не поняла, как это — капать? Оказалось, меня ждет полгода химиотерапии. 

Я старалась держаться на позитиве, но, конечно, рассердилась, когда узнала, что лечение не работает и нужно срочно проходить «химию». Наташа приехала ко мне, и я ей сказала: «Сегодня у нас день злости». Мы пошли на улицу, и ругались на чем свет стоит — костерили погоду, нерасторопных прохожих, украшения предновогодней Москвы. Сходили в отличный ресторан и с удовольствием обругали еду, сервис и даже мыло в туалете. Вели себя как склочные бабки, хотя все было на высоте. На следующий день я поехала «капаться».

Наташа стала ездить на «химию» со мной. Я брала палату на 4-5 часов, мы болтали, сплетничали. Периодически я засыпала, а Наташа читала или работала на фоне. Ее присутствие превращало капельницы из мучительной тошнотной рутины в приключение. В другой раз, когда Наташа не смогла, со мной была сестра. Я никогда не оставалась наедине со своей болезнью.

Я бесконечно благодарна своим близким за то, что они были готовы говорить о моем раке. Мне не приходилось как-то специально сдерживаться, редактировать себя. Было много чернушных шуток, мы с Наташей даже грозились написать сценарий драмеди-сериала.

Главная героиня — многодетная мама с онкологическим диагнозом — уединяется в ванной, чтобы порыдать над своей судьбой. Но спустя 12 секунд к ней ломится сын с криком «МАААМ, где мои колготки?» Затем стучится муж — у нас там кот нагадил, я только за тряпкой. Следом старшая дочка: «Мам ты там долго? Я так волосы выпрямить не успею». А потом, уже в больнице, героиня на капельнице «откисает» — наконец-то тишина.

«Узнав о раке и своих прогнозах, я провела “инвентаризацию” жизни». О мечтах и литературе

Первый месяц с диагнозом все мысли только о смерти. Слышишь песню — и думаешь, ставить ли ее у тебя на похоронах. Пишешь сообщение — и представляешь, как его будут перечитывать: «Это последнее, что она мне написала». Я намылилась было написать детям письма на двадцать-тридцать будущих дней рождения, вести дневник, сделать список того, что «надо было успеть». К счастью, надолго меня не хватило.

Конечно, узнав о раке и своих прогнозах, я провела своего рода «инвентаризацию» жизни. Что я успела? Как справилась? Оказалось, что довольно неплохо: у меня есть любимый и любящий муж, прекрасные дети. Я состоялась как профессионал: дважды построила карьеру от нуля до топ-менеджера — сначала в «Хлебе Насущном», потом в международном стартапе. Повидала мир: успела посетить 62 страны. Мы купили и обставили красивую квартиру, в которой часто принимали друзей. 

Помню, к нам заглянула знакомая. Елисею было около месяца, и результаты гистологии еще не пришли. Она провела с нами вечер и заявила: «Ваша жизнь кажется идеальной!», а в моих ушах стучало: «Да у меня, может, рак».

Единственная большая мечта, которую я постоянно откладывала, — стать писательницей. С детства была уверена, что буду писать, но как-нибудь потом. Вот оно и настало, это потом!

Как-то вечером укладывала старшего спать и, как всегда, сочиняла ему сказку на ночь — в этот раз про драконов. «Мам, круто, запиши!» Эта история стала первой главой моей книги «Драконий остров», которую я посвятила своим детям.

У меня ушло два года, чтобы написать ее. Это книга о двух братьях, но не о Луке и Елисее, а больше обо мне и моей сестре, да и вообще обо всех, кто растет не один. Это книга о том, как в одной семье получаются очень разные дети, о том, как стать собой, не оглядываясь на другого, даже если этот другой — твой брат. А еще там люди-драконы попадают в приключения на просторах неназываемой Камчатки!

С этой историей я выиграла конкурс, а потом попала в наставничество к Марине Степновой, именитому романисту, обладателю премий «Большая книга», «Ясная Поляна». Сейчас готовлюсь рассылать рукопись в издательства и надеюсь опубликоваться в этом году.

Я пришла в литературный мир и сразу стала искать себе какое-то сообщество, свою стаю. Так познакомилась с тремя женщинами, которые стали мне подругами, и мы основали книжное агентство «Опен-колл». Оказалось, что в писательской среде недостаток хороших маркетологов — мы начали продюсировать авторов, сочинять проекты с большим брендами, подготовили литературный трек к выставке «Семья — мое наследие» в музее Москвы.

«Не на какой-то период, а “навсегда”». О лечении и финансах

Поначалу мой протокол лечения укладывался в программу, доступную в Москве по ОМС. Я бесплатно получала лечение стоимостью около 300 тысяч ежемесячно. Несколько месяцев подряд одного из препаратов, рибоцкилиба, не было в больнице, и мне выписали компенсацию от департамента финансов города — прислали 140 тысяч рублей на карту, чтобы я могла покупать лекарства в обычной аптеке. Меня это шокировало. 

Курсы химиотерапии я тоже получала по ОМС, только доплачивала за отдельную палату, чтобы иметь возможность общаться с близкими и не мешать другим пациентам. После плановой КТ оказалось, что «химия» не помогла — очаги продолжали расти. Нужно было искать новую схему лечения.

Сначала мы с врачом попробовали апеллисиб, он доступен по ОМС. Но на него началась жуткая аллергия: я покрылась красными пятнами, все время спала, ни на что не было сил, ужасно болели ноги. Тогда мы нашли альтернативу — капивасертиб, его пришлось покупать самостоятельно. После двух месяцев я снова сделала КТ, и мы увидели, что препарат не помогает.

На поиск лекарств, тестирование, ожидание анализов ушло около полугода. Каждая новая линия лечения требует адаптации организма — не знаешь, как именно тебе будет плохо, к чему готовиться. Первый месяц привыкаешь, потом ждешь результатов, затем узнаешь, что этот вариант оказался тупиковым. Силы, деньги и время потрачены зря.

Традиционный протокол мог предложить только очередную линию химиотерапии. Но врачи рассказали, что существует еще один вариант — дорогостоящий таргетный препарат трастузумаб дерукстекан. После шести недель терапии я сделала КТ, и мы впервые за полгода увидели положительные изменения — метастазы уменьшились! Это был поворотный момент. Наконец нашлось лечение, которое работает! 

Однако трастузумаб дерукстекан тоже не входит в перечень жизненно важных препаратов и клинические рекомендации, приобрести его можно только за свой счет. Лечусь по схеме: одна капельница раз в три недели. И это не на какой-то период, а «навсегда». То есть пока терапия работает и у нашей семьи есть возможность приобретать лекарство, я буду его принимать — и жить. 

Есть надежда, что препарат включат в государственный план лечения — и это даст шанс многим людям с метастатическим раком молочной железы, но пока мы проедаем свои накопления и зарплаты. 

Мой муж достойно зарабатывает, до выхода в декрет я тоже была высокооплачиваемым специалистом. Мы были обеспеченной семьей, путешествовали, откладывали на будущее. Сейчас картина значимо изменилась: я подрабатываю, но по сравнению с моим уровнем дохода раньше это не такие большие деньги. Все затраты лежат на муже, нам также помогают родители.

«Пару раз покрывала всю голову золотой и жемчужной пудрой». О внешности 

Так как мое лечение началось сразу после беременности и родов, мне было сложно понять, что такое «нормально» в отношении тела. Вес не ушел, из-за менопаузы я набрала еще больше. С этим ничего не получалось сделать: раньше занималась боксом, но с диагнозом такие нагрузки стали меня пугать. 

Я пошла на пилатес, и он очень помог с подвижностью суставов, а еще разгрузил плечи и спину, которые были постоянно напряжены в связи с младенцем на руках. Но мой вес и объем только росли. А еще появились разные «побочки», например, страшно болели запястья, и я по несколько месяцев носила ортез, боялась делать упражнения и берегла руки.

На фоне менопаузы меня обуял жор, все время хотелось сладкого, просто постоянно. Я стала закупаться сладкими батончиками, которые никогда раньше не ела. В какой-то момент смотрела на себя в зеркало и не понимала: это вот последствия лечения или уже отсутствия силы воли? Но отпустила ситуацию и решила себя не ругать.

Со временем я «сдулась» — ушла часть объема в области талии, вес стабилизировался. Я не восстановила ту форму, в которой была до второй беременности, но как будто это сейчас не так и важно. Все время пытаюсь вернуть в жизнь регулярный спорт, но пока не получается.

Еще на фоне «химии» у меня начали лезть волосы. Они были просто везде — на подушках, на полу, в ванной… Я больше устала от этого «падежа», чем боялась быть лысой, так что побрилась под ноль. А так как раньше выбривала то виски, то затылок, как будто никто и не удивился — все хвалили мою форму черепа. 

Лысина далась мне относительно легко, больше дискомфорта приносили воспаления на коже головы и лице. Когда они прошли, я стала получать даже определенное удовольствие. Бриться налысо удобно, только зимой холодно. А пару раз для вечеринок покрывала всю голову золотой и жемчужной пудрой, получалось очень эффектно.

«Я пошла с сыном в кафе и рассказала, что у меня будет «термоядерное» лечение». О детях и быте

Самым сложным с детьми оказалось то, что я не всегда могу на себя положиться. До диагноза у меня был один ребенок, Лука, и я всегда справлялась, все могла сделать сама. Просить помощи мне было тяжело и казалось неправильным.

Первый раз пришлось оставить Елисея, когда ему было два месяца. Мне назначили ПЭТ-КТ, и так как эта процедура связана с облучением, после нее рекомендуют сутки не подходить к маленьким детям. Я порыдала и пошла ночевать в гостиницу, а с ребенком осталась свекровь.

Когда мне сказали, что меня ждет полгода химиотерапии, я обратилась за помощью к маме. Днем с Елисеем помогали няни, но я отводила Луку в школу, на занятия. А ночью Елисей мог проснуться три-четыре раза, надо было его кормить, переодевать, успокаивать. Мы с мамой договорились, что она будет приезжать и жить у нас несколько дней после каждой процедуры.  

Первую ночь-две я еще справлялась с Елисеем сама, а вот на третью, четвертую, иногда пятую становилось совсем плохо. Я много спала, меня тошнило. Один раз подцепила вирус и провалялась почти неделю в болезненном забытьи — было так плохо, что я испугалась. 

Но у меня был отличный тыл: я могла не волноваться о детях и делах, а просто восстанавливаться, спать. Уверена, это очень помогло моему здоровью.

Когда мне только диагностировали рак, я объяснила старшему Луке, что заболела, что у меня опухоль в груди. Рассказала, что буду лечиться и мне придется ездить в больницу — этого было достаточно. Но перед началом химиотерапии пришлось объяснить ребенку, что происходит — чтобы он понимал, почему мама лежит без сил, а Елисея забирает на ночь бабушка. 

Я пошла с ним в кафе и все рассказала: что у меня будет «термоядерное» лечение, что из-за него мне будет плохо, потому что помимо «плохих» клеток оно может задеть и «хорошие». Лука очень любознательный, его успокаивают логические выкладки. Он заинтересовался тем, что меня будут лечить платиной, и скривился, узнав, что выпадут волосы. 

Кстати, я впервые побрилась налысо в выходной — специально на глазах у детей. Точнее, это сделал муж — сам он уже много лет бреется под ноль, так что одолжил свою машинку и показал все лайфхаки.

Мы много шутили: оба родителя теперь лысые, может, и детям тоже стоит побриться, чтобы быть в одном стиле? А еще мама будет быстрее собираться по утрам: не нужно мыть голову и делать укладку!

Лука, кажется, до последнего не верил, что это происходит, но смеялся. Потом потрогал голову и сказал, что кожа очень нежная.

Сейчас рутина с детьми и работой выстроилась вокруг моего медицинского расписания. Я принимаю препараты раз в 21 день и на «лечебную» неделю  приноровилась ничего особо не планировать, переносить дела, встречи — это время словно «выпадает». У меня мало сил, может сильно тошнить. Езжу на процедуру утром во вторник — в этот день не нужно везти Луку на занятия после школы. После капельницы, как правило, засыпаю днем и сплю до следующего утра. 

Вся моя жизнь — активности с детьми, рабочие встречи, статьи, книга — обычно происходят в другие две недели. Впрочем, последнее время я стала замечать, что быстрее восстанавливаюсь. Если раньше могла выпадать на 7-10 дней, то недавно уже на третий поехала по делам, а вечером была в храме.

«Божий промысел величественнее и яснее, чем можно себе представить». О вере 

Принять и осознать свой диагноз мне, как ни странно, не было сложно. У меня не было вопросов «почему я?» или «за что?» Я воспринимаю это, с одной стороны, как большую рулетку, а с другой — как личную судьбу. 

В момент диагностики рака за плечами у меня было 4-5 лет психотерапии, я неплохо понимала себя, это помогло. Вначале вернулась к своему психотерапевту, но постепенно почувствовала, что это не то чтобы не помогает, а как будто никуда не движется. Я все время возвращалась в саму себя, в собственное эго — и никак не могла из этой точки справиться со своими страхами и надеждами, словно все время проваливалась в темноту.

Как-то мамина подруга, которой тоже диагностировали рак груди, сказала: «Передай Наташе: пусть приходит в церковь, куда я хожу, в понедельник». Меня как раз только что обсыпало аллергией на новые таблетки, я была испугана, больна, измучена. На литургию приехала в ужасно разобранном состоянии — и была очень тронута проповедью: было такое чувство, как будто она обращена именно ко мне. После службы я подошла к священнику, он с большой добротой со мной побеседовал. Так я стала прихожанкой храма святителя Николая Чудотворца на Трех Горах.

Христианство возвращает фокус с себя на других, вдохновляет замечать и ценить людей вокруг. Весь мой путь с раковым диагнозом стал возможен только благодаря огромной поддержке и близости моей семьи, друзей, врачей.

Постепенно мне удалось прорваться сквозь муторное состояние постоянной тревоги и страха. А рядом со мной прорвался и мой муж — сейчас он очень поддерживает меня во всех начинаниях, даже недавно предложил мне уехать на пару дней, чтобы дописать финал книги. Удивительно, но наши отношения стали только ближе.

Вера помогла мне снять самый сложный, болезненный нагар с души. Раковый диагноз — это всегда вопрос «а сколько тебе осталось?» На самом деле этого не знает никто. Моя жизнь, как и жизнь любого, управляется Божьим промыслом, а он величественнее и яснее, чем можно себе представить. Я отпустила эту тревогу. 

«Нахожусь в очень гармоничной точке». О жизни, которая больше, чем болезнь 

Сейчас мне кажется, что я нахожусь в очень гармоничной точке, своеобразном равновесии. У меня есть схема лечения, которая работает, пока мы справляемся с финансовой нагрузкой, а мой организм вывозит нагрузку физическую. 

Елисею два с половиной, он много разговаривает, требует рисовать ему цифры и носить на ручках. Луке только что исполнилось восемь, и он попросил на день рождения черновик рукописи «Драконьего острова»! Я была очень тронута. 

С мужем мы в очень нежном, бережном этапе отношений. Раз в неделю я хожу в церковь, стараюсь почаще видеться с семьей и друзьями. Подалась на две литературные премии и ищу издательство для «Драконьего острова». Работаю в своем агентстве и рассказываю обо всем этом в канале «Сюр и жор». 

Рак стал частью моей жизни, но уж точно не той, которая ее определяет. Она полна невероятных, прекрасных даров, чудесных людей и событий. Я бесконечно благодарна за это.

Фотографии Ксении Плотниковой 

Что еще почитать: 

• Канал Наталии «Сюр и жор»

• Раздел о раке молочной железы в онлайн-энциклопедии «Онко Вики»

• Истории лечения рака молочной железы: 

— «Шутите даже над своими “побочками”»

— «Теперь в жизни есть еще и рак, но он точно не главное»

— «Муж побрился из солидарности со мной, а потом побрил меня»