«Мужчина может съездить в горы, как и мечтал»: истории о плохих прогнозах, которые не сбылись

28.08.2025

Медицина опирается на статистику, и все прогнозы, то есть ожидаемые результаты лечения, основаны на больших данных, полученных из крупных научных исследований. 

Однако предсказать, как будет развиваться болезнь у конкретного человека, какой будет реакция на лечение, произойдет ли рецидив, и если да, то как скоро — невозможно. Бывает так, что даже при неблагоприятном прогнозе ситуация меняется к лучшему, вопреки статистике.  

Рассказать о таких случаях из практики мы попросили экспертов «Просто спросить» — онлайн-справочной для людей с онкологическими заболеваниями и их близких. Эти истории — про надежду и врачей, которые борются за жизнь вместе с пациентами. 

Важно: информация из этих историй не может быть использована как универсальный алгоритм действий для людей с подобными диагнозами. Каждый случай заболевания индивидуален, и схему лечения назначает только врач.

«Мы выписали его, понимая, что, наверное, больше не увидимся»: история мужчины с метастатическим раком желудка

Рассказывает Ирина Нигматуллина — онколог (химиотерапевт) Московской городской онкологической больницы № 62, выпускница Высшей школы онкологии:

У меня есть пациент 53 лет. Осенью 2021 года у него появились боли в желудке. Мужчина родом из Дагестана, но уже давно живет в Москве, поэтому постановка диагноза проводилась здесь. 

Сначала он обследовался в нашей больнице амбулаторно, а потом в хирургическом отделении. После обследований был поставлен диагноз — рак желудка. При этом мы выявили множество образований в печени, которые практически тотально поражали ее, и обнаружили высокий уровень онкомаркера АФП. 

Альфа-фетопротеин (АФП) — это белок, который активно вырабатывается у эмбрионов, но у взрослых людей в норме присутствует в небольшом количестве. Альфа-фетопротеин повышается при заболеваниях печени, например, при хроническом гепатите, циррозе и раке печени.

В связи с этим у мужчины подозревали второй, гепатоцеллюлярный рак, то есть рак печени. Мы взяли биопсию из образований печени и получили подтверждение, что это рак желудка, и его метастазы практически полностью поразили печень. 

К нам в отделение мужчина попал в феврале 2022 года уже в тяжелом состоянии — он практически все время проводил в постели, не двигался, его беспокоили сильные боли в области печени и желудка. Печень была настолько большой, что ее можно было пропальпировать в нижних отделах живота, то есть она доходила почти до малого таза.

По анализам мы видели и недостаточность функции печени — высокий билирубин, высокие ферменты печени (АЛТ, АСТ), нарушения свертываемости крови. Поскольку пациент молодой, ранее не получал никакое лечение и потенциально мог хорошо ответить на него, на консилиуме мы все-таки решили провести ему противоопухолевую терапию на свой страх и риск, понимая, что он может не перенести ее, но это единственная возможность помочь ему.

Стандартный метод лечения метастатического рака желудка — химиотерапия. Когда мы начинали химиотерапию в феврале 2022 года, мы торопились, поскольку пациент был в тяжелом состоянии, и лечение нужно было начинать незамедлительно. 

У нас были все данные для выбора режима химиотерапии, и мы точно знали, какую схему назначить. Однако для понимания того, нужна ли мужчине уже на этом этапе иммунотерапия, нам не хватало результатов иммуногистохимического и молекулярно-генетического анализов. Ожидание этих данных отложило бы лечение на 10-14 дней. 

Но поскольку у пациента была АФП-продуцирующая опухоль, то есть был высокий уровень этого онкомаркера, мы предполагали (и есть некоторые научные статьи об этом), что такие опухоли потенциально иммуночувствительны, то есть могут отвечать на иммунотерапию. Поэтому к стандартной схеме химиотерапии FOLFOX мы добавили иммунотерапию — ниволумаб.

Стандартная схема химиотерапии FOLFOX: 5-фторурацил + оксалиплатин + лейковарин в сниженных дозировках, так как у мужчины уже была печеночная недостаточность.

К сожалению, после первого курса химио-иммунотерапии пациент стал чувствовать себя хуже — у него случилось кровотечение из опухоли желудка, наросла печеночная недостаточность, и в отделении мы его спасали практически три недели. Однако недостаточность функции печени по-прежнему возрастала — он был весь желтый из-за очень высокого уровня билирубина.  

Также стало проявляться токсическое действие билирубина на организм в виде печеночной энцефалопатии — это когда человек практически не ориентируется во времени и пространстве, он забывчив, может не узнавать родственников, он вялый и апатичный, постоянно спит, а иногда, наоборот, становится гипервозбужденным. 

Мы снова собрали онкологический консилиум и поняли, что наша попытка, к сожалению, не удалась. Мужчина был выписан на симптоматическое лечение, которое направлено на облегчение симптомов заболевания — боли, тошноты, слабости и других.

Самым болезненным моментом для меня, наверное, был разговор о невозможности продолжения лечения. Невероятно тяжело сообщать пациентам и их родственникам, что мы не можем больше ничем помочь. Особенно когда болеющие люди крайне разумны, то есть они полностью осознают свой диагноз. И это понимание причиняет врачу еще бОльшую боль. 

Поскольку мужчина, о котором идет речь, родом из Дагестана, мы говорили с ним о возможности вызвать санавиацию и доставить его на родину. 

Он рассказывал мне, что еще сходит в горы на шашлыки, как он хочет поесть винограда, который растет на южных полях. Они с женой вспоминали отдых и плакали вдвоем. Это было невыносимо больно не только для меня, но и для всего отделения, потому что мы все вместе принимали участие в лечении этого мужчины... 

В конце февраля 2022 года мы выписали его, понимая, что, наверное, больше не увидимся. Когда мы провожали этого пациента, его жена постоянно спрашивала меня: «Как же так? Неужели ничем нельзя больше помочь?». Мне нечего было ответить, и я говорила, что если вдруг случится какое-то чудо и ваш муж станет чувствовать себя лучше, то, конечно, звоните, приезжайте.

Прошло около шести недель с момента выписки, и в апреле 2022 года мне внезапно позвонила его супруга, сказала, что мужчина чувствует себя гораздо лучше. Он начал передвигаться на сидячей каталке (при выписке вообще не ходил, только лежал и даже не ориентировался в месте и времени), начал есть, набрал 5-6 килограммов, стал бодрее.  

Чтобы понять, восстановилась ли функция печени, мы назначили пациенту анализы (АЛТ, АСТ, билирубин — те, которые были сильно повышены в начале лечения). Супруга мужчины прислала мне результаты, и мы увидели практически нормальный уровень билирубина. Человек просто ожил, и мы пригласили его на повторный осмотр. Кроме того, к этому времени мы уже знали, что у мужчины крайне высокочувствительная к иммунотерапии опухоль (PDL - 99), она микросателлитно нестабильная (это тоже показатель чувствительности к иммунотерапии).

Иммунотерапия имеет такое свойство — она оказывает отсроченное действие и начинает работать не сразу, а через месяц-полтора, что мы и увидели у этого пациента, когда буквально через шесть недель ему стало гораздо лучше.

Мы сделали ему контрольное КТ и обнаружили, что образования в печени, которые ранее практически полностью ее поражали, сейчас слились буквально в 4-5 крупных очагов, но печень нормально функционирует. Естественно, получив такой потрясающий ответ, мы продолжили пациенту лечение по схеме: FOLFOX+Ниволумаб.

С момента начала химио-иммунотерапии у этого пациента прошел уже год, по данным контрольного обследования — без признаков прогрессирования. 

Конечно, к сожалению, не все проходит гладко: на фоне иммунотерапии случились осложнения — аутоиммунный гипотиреоз, то есть недостаточность функции щитовидной железы. При этом заболевании в организме образуются клетки, которые «работают» против собственных клеток щитовидной железы. В результате щитовидная железа вырабатывает меньше гормонов, что проявляется сонливостью, апатией, слабостью, появлением отеков лица и конечностей.  

Также крупные очаги в печени распадаются на фоне противоопухолевой терапии, из них формируются гнойные абсцессы (воспаление тканей), которые мы уже несколько раз вскрывали. Это, конечно, доставляет дискомфорт пациенту и требует антибактериальной терапии. Но тем не менее человек жив, он ходит своими ногами. 

Да, наверное, сейчас его жизнь не такая, как раньше, мужчина не настолько активен, но он видится со своими родственниками, он может есть шашлыки, он может съездить в Дагестан, как и мечтал, в горы. Эта история меня всегда очень вдохновляет!

Я бы хотела сказать пациентам и их близким: даже если вы слышите о неблагоприятном прогнозе, не нужно отчаиваться. Прогноз — это условные цифры, которые появились благодаря статистике. Но мы никогда не можем дать точный прогноз для каждой конкретной ситуации. Важно пробовать лечиться и обязательно сохранять веру.

История записана в мае 2023 года 

«Сейчас ребенок ходит в детский сад, а мама присылает мне ее фотографии»: история 2-летней девочки с рецидивами опухоли 

Когда я только начала свою работу, моей пациенткой стала милая девочка 2 лет с довольно непростым заболеванием — у нее была герминогенно-клеточная опухоль (опухоль из клеток репродуктивной системы). 

Сложность ситуации заключалась в том, что это было уже второе возвращение болезни, то есть повторный рост опухоли. Это значит, что заболевание плохо поддавалось лечению, и шансы вылечить девочку были небольшими.

Кроме того, часть опухоли находилась в позвоночном канале. Одним из этапов лечения могло стать хирургическое вмешательство. Но чтобы удалить опухоль полностью, нужна была большая и сложная операция с риском повреждения важных структур, что могло привести к нарушению функций органов.

Мы объяснили родителям девочки, что ситуация непростая. Совместно мы обсудили все этапы лечения и приняли решение не выполнять операцию, а провести химиотерапию и один курс высокодозной химиотерапии — это была одна из доступных нам опций.

Высокодозная химиотерапия применяется после стандартной химиотерапии в случае рецидива или при продолжающемся росте опухоли. Этот этап лечения нужен для того, чтобы дать большую дозу препарата и тем самым уничтожить все клетки опухоли, даже невидимые глазом.

Побочные эффекты высокодозной химиотерапии сильнее, чем при обычной: часто у детей появляются тошнота, рвота, жидкий стул. Также этот период опасен возникновением разных инфекций, так как такая химиотерапия вместе с опухолевыми клетками уничтожает и защитные клетки организма — лейкоциты.

Во время лечения у нашей пациентки неоднократно случалось носовое кровотечение. Из-за того, что эта область очень хорошо кровоснабжается, мы долго не могли справиться с ним. Девочке переливали разные компоненты крови, устанавливались тампоны в носовые ходы. Остановить кровотечение окончательно нам помогали хирурги.  

На протяжении всего времени лечения девочка стойко справлялась со всеми осложнениями. И, когда родители с малышкой возвращались в отделение на очередной курс химиотерапии, девочка счастливо бежала к нам навстречу.

И мы справились. Прошло два года с момента окончания нашего лечения. Сейчас ребенок чувствует себя отлично, ходит в детский сад, а мама присылает мне ее фотографии. По результатам обследования у девочки нет никаких признаков опухоли.

Такие случаи невероятно радуют и вдохновляют. Даже в сложной ситуации не стоит опускать руки, нужно бороться всем вместе.  

Я хочу сказать родителям наших пациентов, что они не одни, что дети, родители и врачи — это одна команда. Очень важно найти в себе силы и обратиться за помощью. И мы будем вместе бороться в любых обстоятельствах.

История записана в августе 2023 года

«Все очаги исчезли совсем»: история женщины с метастатической меланомой

Рассказывает Александр Кулябин — онколог (химиотерапевт), выпускник Высшей школы онкологии:

В 2021 году у меня была 62-летняя пациентка с меланомой без выявленного первичного очага — это значит, что саму первичную опухоль не удалось найти, а единственным ее проявлением было увеличение подмышечных лимфоузлов. 

Сначала женщине провели подмышечную лимфодиссекцию (удаление лимфоузлов) и оставили под наблюдением. Через некоторое время появились метастазы в лимфоузлах средостения и легких. 

Мы решили начать иммунотерапию первой линии пембролизумабом — в отличие от химиотерапии, этот препарат не уничтожает клетки опухоли, а «обучает» собственные иммунные клетки бороться с ней. Однако через некоторое время количество и размеры очагов в легких увеличились. 

Мы провели генетические исследование и выявили отсутствие braf-мутации. Когда эта мутация обнаруживается, можно назначить таргетную терапию. Но при отсутствии мутации и неэффективности иммунотерапии препаратов для лекарственного лечения фактически больше не остается, и единственным вариантом в таком случае становится химиотерапия. Как и при любой химиотерапии, качество жизни человека в процессе лечения снижается: могут появляться тошнота, диарея, выпадать волосы. 

В результате мы решили усилить интенсивность иммунотерапии и начали двойную терапию ниволумабом и ипилимумабом. Ко времени контроля, через 4 курса, очаги в легких снова увеличились и появились новые. Мы предположили, что происходит псевдопрогрессирование, то есть увеличение размеров опухоли вызывается не ее ростом, а происходит потому, что «наученные» иммунные клетки стянулись к опухоли и стали причиной увеличения узла на ПЭТ КТ. 

Понадеявшись на псевдопрогрессирование, я рекомендовал продолжить терапию ниволумабом еще на 2 курса с последующим контролем. 

Принимая это решение, мы взвесили все риски — если бы эта тактика не сработала, рост опухоли продолжился бы, и пациентка еще два месяца получала бы неэффективную и потенциально токсичную терапию. При этом на иммунотерапии есть риск нежелательных иммунных реакций, возникновения аутоиммунных заболеваний различных органов. Пациентка доверилась моему мнению, потому что понимала — это единственный шанс, так как химиотерапия в этой ситуации не приносит выраженного эффекта, показывает низкую эффективность.

К сожалению, на тот момент у нас закончились препараты (квоты на лечение по ОМС), и мне пришлось отправить пациентку с такой рекомендацией по месту жительства. Более полугода я ее не видел, а когда мы смогли пригласить ее продолжить лечение, оказалось, что после двух пройденных по месту жительства курсов терапии ниволумабом очаги начали уменьшаться, а на момент последнего обследования все очаги исчезли совсем. 

Женщина прошла уже два ПЭТ-КТ с интервалом в 3 месяца, на которых — полный ответ, то есть исчезновение всех опухолевых очагов. Я и сейчас остаюсь на связи с пациенткой, и теперь даже стоит вопрос о целесообразности продолжения лечения и возможности отпустить ее под наблюдение с подтвержденной ремиссией.

Мои эмоции в этой ситуации — это радость, конечно, за пациентку и ощущение верного выбранного пути. Женщина тоже очень благодарна и все время вспоминает ту рекомендацию рискнуть и продолжить терапию.

Аналогичная ситуация была в моей практике и у 42-летней пациентки с раком почки. Однако случаи псевдопрогрессирования рака почки на иммунотерапии вообще мало описаны в литературе, в отличие от меланомы, и подобное решение было бОльшим риском. 

В таких ситуациях решения принимаются на онкологическом консилиуме, и последнее слово — за пациентом. У нас была возможность проведения другой эффективной терапии, но риск, на который мы пошли, был оправдан возможностью дальнейшего длительного устойчивого ответа. В итоге наша стратегия оказалась выигрышной — мы получили частичный ответ на лечение (частичный регресс, то есть уменьшение опухоли) с последующей длительной стабилизацией.

Довольно сложно дать универсальный совет пациентам, которые слышат от врача слова о неблагоприятном прогнозе, но мне кажется, никогда не стоит переставать надеяться на лучшее. 

История записана в августе 2023 года

«10 лет назад ей сказали, что сделать уже ничего нельзя, а сейчас она живет счастливую жизнь»: история женщины с метастатическим раком прямой кишки

Рассказывает онколог-хирург Аида Атаева:

Речь пойдет о пациентке, которой в ноябре 2014 года поставили диагноз «метастатический рак прямой кишки». Женщине был 41 год, и в момент диагностики заболевания ее младшему ребенку исполнилось всего 5 месяцев. 

К сожалению, долгое время заболевание протекало бессимптомно, никак себя не проявляя, поэтому обнаружить его удалось только на поздней стадии. Злокачественное образование уже проросло в мышечный слой прямой кишки, были поражены лимфатические узлы, появились отдаленные метастазы в печени.

Пациентка была родом из очень маленького города и, узнав о диагнозе, поехала в Москву. В столице она обратилась в одну из клиник, где ей сказали, что сделать уже ничего нельзя. Женщина вспоминает, что после услышанного опустила руки, а по пути домой из медцентра плакала вместе с мужем. Однако она не отчаялась и обратилась в другую клинику: тогда справиться с эмоциями помогли поддержка супруга, родителей, и, конечно, стимул не оставить ребенка без мамы. 

Врачи другого медицинского учреждения объяснили пациентке существующие риски при проведении медикаментозного лечения и, с согласия самой женщины, через два месяца после постановки диагноза, провели сначала лучевую, а затем химиотерапию.

За этим последовали еще два курса химиотерапии по схеме XELOX, которую женщина переносила очень тяжело — появились общая слабость, нейропатия (нарушение чувствительности тканей, которое проявляется в виде покалывания, жжения, онемения кожи на разных участках тела). 

При этом лечение дало хороший результат — первичный опухолевый очаг уменьшился. Это позволило врачам рассмотреть возможность хирургического вмешательства, что было невозможно ранее из-за распространенности процесса. Всего женщина перенесла две операции. 

Первая состоялась в 2015 году — врачи провели брюшно-промежностную экстирпацию прямой кишки, то есть удалили пораженную опухолевыми клетками прямую кишку, околопрямокишечную жировую клетчатку и лимфатические узлы. 

В том же году женщина пережила и вторую операцию: в связи с метастазами в печени хирурги провели правостороннюю гемигепатэктомию (удаление правой половины печени). Затем пациентке продолжили химиотерапию по прежней схеме, однако она и на этот раз проходила с осложнениями. У женщины началось снижение количества всех компонентов крови. Проявлялось это состояние постоянной общей слабостью, справляться с ним приходилось при помощи специальных препаратов.

Через полтора года после постановки диагноза, в мае 2015 года, женщина окончила терапию. Ее лабораторные показатели были нормальными, контрольные обследования — хорошими, и врачи приняли решение выписать пациентку. Дальнейшие исследования показали полный регресс онкологического заболевания, то есть отсутствие опухолевых очагов. Все время лечения и после врачи постоянно были на связи с пациенткой и стали для нее практически родными. 

Сейчас ей 51 год, она живет счастливую жизнь, работает врачом, а ее сынишка перешел в четвертый класс.

Я всегда помню про эту историю и советую всем пациентам, которым сообщают не самые утешительные новости, обязательно верить в благоприятный исход и ни в коем случае не сдаваться. 

История записана в июле 2024 года 

«Мой пациент признался мне, что вернулся к игре на гитаре»: история мужчины с метастатическим раком сигмовидной кишки

Рассказывает онколог (химиотерапевт) Кристина Иванова: 

Речь пойдет о пациенте 66 лет, которого я веду совместно с моим коллегой — заведующим отделением. История его лечения началась в ноябре 2022 года, когда у мужчины был обнаружен рак сигмовидной кишки с метастазами в печени, 4 стадия. В момент постановки диагноза он наблюдался в другом медицинском учреждении, а к нам в клинику попал за вторым мнением и впоследствии на лечение. 

По результатам исследований у мужчины была обнаружена K-RAS мутация. Ее наличие у пациента с колоректальным раком означает, что опухоль нечувствительна к целому ряду таргетных препаратов, то есть таких, которые воздействуют на определенные рецепторы на поверхности опухолевых клеток. 

В этой ситуации к химиотерапии врачи могут добавить всего один таргетный препарат — бевацизумаб, который не позволяет новым кровеносным сосудам формироваться в опухоли, за счет чего опухоль не получает достаточного питания и уменьшается или уничтожается полностью. Именно так мы и поступили — начали лечение со схемы FOLFOXIRI с бевацизумабом (один из вариантов стандартных схем химиотерапии при данном виде рака). 

После 12 циклов такой химиотаргетной терапии мы увидели на контрольных обследованиях частичный ответ — опухоль уменьшилась более чем на 30%. Мы приняли решение оставить нашего пациента на поддерживающей химиотаргетной терапии, используя препараты капецитабин и бевацизумаб.

Такое лечение обычно переносится легче: в сравнении с полноценной химиотаргетной терапией при поддерживающем лечении не используются препараты оксалиплатин и иринотекан, наиболее ответственные за развитие токсичности. Капецитабин пациент принимает дома в форме таблеток, а на капельницы с бевацизумабом приезжает к нам в клинику раз в три недели. 

Мы провели мужчине уже тринадцать поддерживающих циклов лечения. Не так давно он прошел обследование — сохраняется ответ, нет признаков прогрессирования, и мы продолжаем терапию в том же объеме. 

При этом, мой пациент чувствует себя хорошо. У него есть хобби — играть на гитаре и петь, он даже участвовал когда-то в проекте «Голос 60+». Когда на фоне химиотерапии у мужчины развилась полинейропатия (нарушение чувствительности в кистях и стопах — онемение, покалывание, жжение), ему стало очень тяжело играть на любимом инструменте. Однако на поддерживающем лечении эта проблема практически полностью ушла. 

Несколько месяцев назад мой пациент признался мне, что вернулся к игре на гитаре, окреп, у него стало больше сил. Он даже вернулся на работу, что тоже важно, потому что до этого все время находился на больничном. Все это говорит о том, что человек потихоньку возвращается к привычному для себя образу жизни и получает эффективное лечение без признаков прогрессирования. Это очень радует.

История записана в мае 2024 года

«Это очень важно для болеющего человека — оставаться верным своим привычкам, быть активным вопреки»: история мужчины с раком мочеточника и мочевого пузыря

Рассказывает Юлия Тютрина — онколог (химиотерапевт), выпускница Высшей школы онкологии:

В 2020 году, будучи ординатором, я проходила практику в Клинической больнице Российской Академии Наук в Санкт-Петербурге. И у меня был пациент — мужчина около 80 лет, сухонький и очень бодрый. Он был не из Петербурга, давно вышел на пенсию и после смерти супруги жил один в доме у себя в родном городе, но сын опекал его, помогал во всем и заботился. 

После того, как у мужчины появилась кровь в моче, он обратился к урологу по месту жительства, прошел обследования, и в результате у него был обнаружен рак мочеточника. Местные врачи провели операцию по удалению мочеточника и почки — чаще всего по стандартам именно так и поступают, но все зависит от расположения опухоли. 

В подобных случаях бывает так, что вслед за раком мочеточника диагностируется и рак мочевого пузыря. Так и случилось у этого человека. В результате состоялась еще одна операция — по удалению мочевого пузыря и простаты. Мужчине вывели цистостому — небольшой «мешочек», который нужно периодически опорожнять. 

К сожалению, через некоторое время после второй операции у мужчины произошел рецидив. Появились боли в малом тазу, начались проблемы с дефекацией — на месте, где раньше располагались мочевой пузырь и простата, возник новый очаг опухоли.

В этой ситуации в родном городе мужчине в лечении отказали — врачи сочли проведение химиотерапии невозможным из-за возраста пациента и отсутствия у него одной почки и посоветовали проконсультироваться со специалистами из Санкт-Петербурга. Так он попал в клинику, где я и проходила практику.

На момент моего знакомства с мужчиной он не мог спокойно сидеть из-за сильных болевых ощущений — постоянно подкладывал кулачки, вставал и беспокоился. Ночью ему также не удавалось нормально поспать. Мы назначали ему химиотерапию внутривенно, и он начал приезжать к нам на каждый цикл. Девять дней он проводил в больнице, а потом уезжал домой. 

Я очень хорошо помню, что каждое утро, начиная рабочий день, встречала его, шагающего по отделению и размахивающего руками: он делал зарядку и подавал пример всем вокруг. Был отзывчивым, не унывал, двигался по отделению в течение дня и очень хотел гулять. 

Мы часто с ним болтали о жизни, и это был один из самых приятных опытов моего общения и взаимодействия с пациентом. А ведь у него был местный рецидив рака мочевого пузыря, не было одной почки, и врачи по месту жительства уже качали головой: «Химия сложная, тяжелая, рецидив давит на кишечник, плохи дела, ведь рак мочевого пузыря довольно агрессивен».

Сейчас мне кажется, это очень важно для болеющего человека — оставаться верным своим привычкам, не ставить крест на жизни, быть активным вопреки.

Уже после первого цикла химиотерапии мужчина мог спокойно сидеть, не корчась и не подскакивая от боли. После четвертого цикла «химии» мы увидели на контрольной компьютерной томографии полное отсутствие признаков опухоли. Для меня это было чудом. Мы отпустили его домой наблюдаться.

Если вам или вашему близкому человеку говорят о неблагоприятном прогнозе, нужно постараться понять, что цифры — это не абсолют. Статистика тоже может ошибаться, а опухоль — уменьшаться. Все может обернуться не так, как предсказывают врачи. И самое главное — нужно научиться жить во что бы то ни стало. 

История записана в сентябре 2024 года

«Обследования показывают, что болезнь не возвращается»: история женщины с метастатическим раком молочной железы

Рассказывает онколог (химиотерапевт) Кристина Иванова: 

С июля 2023 года я веду пациентку 70 лет из Московской области. Женщина начала лечиться больше десяти лет назад — сначала в диспансере по месту жительства. Впоследствии из-за проблем с препаратами она переходила из одной клиники в другую и в итоге по этой же причине добралась до медучреждения, где работаю я. 

У этой пациентки в 60 лет был диагностирован местнораспространенный рак молочной железы — опухоль распространялась на кожу молочной железы и на подмышечные лимфатические узлы, был выраженный отек кожи. Женщине установили стадию IIIB, нелюминальный HER2-положительный подтип. Нелюминальный подтип означает, что опухоль не чувствительна к гормонотерапии. При этом HER2-позитивный рак молочной железы сам по себе агрессивен, и в эпоху, когда еще не было таргетных анти-HER2 препаратов, у этого вида онкологического заболевания был достаточно плохой прогноз. Сейчас же на ранних стадиях он довольно хорошо лечится. 

На первом этапе лечения пациентку было невозможно прооперировать, поэтому врачи начали с химиотерапии, чтобы уменьшить размеры опухоли. В 2013 году женщине провели два курса так называемой «красной химии», которая обычно дает уменьшение опухоли и отека молочной железы. Однако у этой пациентки произошла отрицательная динамика — отек стал нарастать. В связи с этим врачи приняли решение о проведении радикальной лучевой терапии (в более высоких, чем обычно, дозах). 

За ней последовали еще 6 циклов химиотерапии и 13 циклов таргетной терапии, но через два года заболевание продолжило прогрессировать — появились метастазы в костях. Женщине был назначен новый цикл химиотерапии и капельницы золендроновой кислоты (этот препарат помогает снизить болевой синдром и риск развития костных осложнений, например патологических переломов костей и их последствий). 

После двух лет стабилизации в 2017 году произошло еще одно прогрессирование — в обеих молочных железах появились внутрикожные метастазы, и пациентку ждали еще несколько лет химиотаргетной терапии. В марте 2021 ситуация вновь ухудшилась — внутрикожные метастазы увеличились в размерах, появился метастатический очаг в одном из подмышечных лимфоузлов, и пациентка вскоре начала следующую линию лекарственной терапии. 

К счастью, через несколько месяцев, в декабре 2021 года, обследования показали частичный ответ, то есть уменьшение всех образований в размерах.

Это позволило врачам провести операцию — в феврале 2022 года женщине сделали радикальную  мастэктомию по Маддену  (хотя обычно ее не проводят, когда речь идет о метастатическом заболевании). Уже через месяц пациентка продолжила лечение таргетным препаратом трастузумаб эмтанзин, и к маю лечившие ее специалисты обнаружили по ПЭТ/КТ полный ответ, то есть исчезновение всех опухолевых очагов, включая метастатические (существует исследование, в котором описаны такие случаи). На этом этапе женщина и пришла ко мне на прием. 

Всего по настоящее время моя пациентка прошла 45 циклов введения таргетного препарата трастузумаб эмтанзин. Сейчас она продолжает лечение и переносит его хорошо, до сих пор активно работает. Обследования показывают, что полный ответ сохраняется, то есть болезнь не возвращается. 

Как долго продлится такой эффект, к сожалению, никто не знает. Я всегда держу в голове варианты на будущее: что делать, если текущее лечение перестанет помогать. Но женщина сохраняет позитивный настрой, и общаться с ней всегда очень приятно.

Всем пациентам, которые слышат от врачей о неблагоприятном прогнозе, я бы посоветовала не падать духом, настраивать себя на лечение, больше узнавать о своем диагнозе и получать второе мнение у других специалистов. Наука не стоит на месте, постоянно появляются новые препараты, поэтому, несмотря на тяжелый диагноз, постарайтесь не отчаиваться и не стесняйтесь обсуждать со своим лечащим врачом все волнующие вопросы.

История записана в мае 2024 года

«Елена Михайловна вышла на свою любимую работу — к ученикам начальных классов»: история женщины с раком легкого 4 стадии 

Рассказывает Ирина Жук — онколог-химиотерапевт, исследователь:

В октябре 2023 года ко мне за консультацией обратилась пациентка из Ленинградской области, которой отказали в лечении онкологического заболевания по месту жительства. Начиналось все так: в 57 лет женщина, никогда не курившая, начала страдать от одышки и кашля. С этими жалобами она обратилась к врачу. 

Елену Михайловну (имя изменено) направили на рентген и КТ и выявили рак легкого четвертой стадии. Опухоль плотно прилегала к нисходящему отделу аорты, и проведение химиотерапии могло привести к кровотечению. В этой ситуации, как вспоминала моя пациентка, онколог по месту жительства сказал ей примерно следующее: «Смысла в химии нет, поживите для себя месяца три».  

К счастью, сын нашей героини принял решение поискать врача, который бы согласился сделать биопсию опухоли, и такой доктор нашелся. С результатами биопсии Елена Михайловна и пришла к нам в клинику.

На момент нашего знакомства она чувствовала себя неплохо, но ее по-прежнему беспокоили одышка при ходьбе и кашель. При этом опухоль начала прорастать в магистральный сосуд — аорту, поэтому риски кровотечения из новообразования были высокими. Дело в том, что при проведении химиотерапии часто возникает риск распада опухоли, что может приводить к различным жизнеугрожающим осложнениям. В этом случае опухоль плотно прилегала к крупному сосуду, оболочка которого могла быть повреждена при распаде опухоли. В результате могло возникнуть кровотечение. Оценив все риски и обсудив их с пациенткой, мы все же решили начать химиотерапию. 

Лечение Елена Михайловна переносила тяжело — у нее была сильная слабость, развилась полинейропатия. Однако моя пациентка была очень исполнительна и ответственна в вопросах своего лечения, безумно переживала за каждое КТ, боялась (да и сейчас боится) роста опухоли. Через 2 цикла химиотерапии КТ показала улучшения — опухолевые очаги немного уменьшились, общее самочувствие улучшилось. 

Вот уже целый год с момента начала лечения и по сей день признаков прогрессирования опухоли нет, а Елена Михайловна вышла на свою любимую работу — продолжила преподавать. Она рассказывает, что обожает свою профессию учителя начальных классов и очень рада вернуться к ученикам.

Сейчас моя пациентка получает терапию в поддерживающем режиме, поэтому каждые три недели мы по-прежнему с ней видимся, регулярно выполняем КТ, чтобы не упустить прогрессирования. 

Как врачу мне очень приятно осознавать, что мы смогли немного рискнуть и в итоге помочь человеку справиться с болезнью, вернуть его к нормальной жизни. В лечении онкологических заболеваний очень важно, чтобы обе стороны (и врач, и пациент) придерживались плана лечения: чтобы врач обращал внимание на появление серьезных симптомов, помогал справиться с осложнениями химиотерапии, а пациент в свою очередь регулярно посещал врача и выполнял все назначенные ему процедуры. Это командная работа. 

Людям с онкологическими заболеваниями и их близким, услышавшим неблагоприятный прогноз, я бы рекомендовала, во-первых, не отчаиваться. Во-вторых — обязательно идти за вторым, третьим мнением, консультироваться у разных специалистов. Так, если бы сын героини этой истории не занялся поиском другого специалиста, то его мамы, возможно, уже не было бы с нами. Главное — не опускать руки.

История записана в ноябре 2024 года

«Моя пациентка самостоятельно ходит с эндопротезом»: история девочки с остеогенной саркомой

Рассказывает Ирина Безъязычная — детский онколог, выпускница Высшей школы онкологии:  

После окончания ординатуры в августе 2022 года я начала работать в онкологическом центре им. Н.П.Напалкова в Санкт-Петербурге. У меня сразу появились две маленькие пациентки с опухолями костей. У одной девочки была саркома Юинга, а у другой (двенадцатилетней героини этой истории) — остеогенная саркома правой бедренной кости. 

Все детские опухоли можно назвать редкими, но остеогенная саркома — самая распространенная первичная опухоль костей у детей и подростков. Ситуация осложнялась тем, что у девочки не было гражданства РФ и полиса ОМС — семья только подала документы на оформление. Поэтому первые несколько курсов химиотерапии малышка проходила платно — лечение оплачивал работодатель ее отца. 

Девочка приезжала в онкоцентр с мамой, папой и тетей. Отец всегда заносил девочку в палату на руках. Это были очень добрые и отзывчивые родители, и я видела, как им тяжело в ситуации, когда за всю медицинскую помощь необходимо платить большие суммы.

Девочка попала ко мне на консультацию сразу после биопсии — уже с результатами  гистологического исследования. Она была очень худенькая, с густыми длинными волосами. При этом опухоль у нее была гигантских размеров, поражала все окружающие ткани и вызывала сильные боли. Перед началом лечения стоял вопрос об ампутации от середины бедра, и показания для этого у девочки были. Однако кожа пока была не вовлечена в онкологический процесс, и мы решили начать химиотерапию — провести несколько курсов и посмотреть, каким будет ответ. 

Девочке предстояло пройти интенсивную предоперационную химиотерапию в течение 10 недель, и все это время она находилась в больнице. Я рассказала моей пациентке, что на фоне лечения у нее выпадут волосы, но как только оно закончится, снова отрастут. Предложила использовать парик, косынку, кепку — что понравится. Отрезать волосы по чуть-чуть, сделать каре, покраситься, то есть попробовать то, чего раньше ей делать с волосами не разрешали. 

Сначала волосы моей пациентки подстригли до плеч, потом — до каре, после — полностью под машинку. Однако девочка быстро адаптировалась к своему новому внешнем виду и даже не захотела носить парик. Ей нравилось делать маникюр: малышке подарили маникюрный набор, и однажды она за вечер нарастила ногти нескольким девочкам на отделении.

На следующее утро мои коллеги-врачи возмущались тем, что все наши пациенты 7-10 лет обзавелись длинными ногтями. Во время  лечения дети подвержены развитию инфекционных заболеваний, в том числе грибковых, и девочка могла занести их инструментами для маникюра, так как еще не до конца не понимала, как их обрабатывать. 

Лечение моя пациентка переносила тяжело — ее очень сильно тошнило, был снижен аппетит. Мы старались использовать все возможные препараты для купирования тошноты и рвоты.

После первого же курса химиотерапии болевой синдром практически ушел, после двух курсов — стала хорошо уменьшаться опухоль. В результате мы получили полный ответ на предоперационную  химиотерапию, и девочку отправили на эндопротезирование растущим индивидуальным протезом.

Хирургический этап лечения обязателен, а вот эндопротезирование выполняется, когда это возможно. Раньше детям удаляли пораженные конечности, а затем изготавливали экзопротезы (экзопротез закрепляется снаружи, а эндопротез вживляется в организм), но теперь есть возможность провести одноэтапную или двухэтапную операцию, когда удаленная часть пораженной кости сразу заменяется на индивидуальный эндопротез. Причем он выбирается с учетом возраста ребенка, среднего роста его родителей и других показателей. 

Результаты гистологического исследования показали, что опухоль была удалена полностью. После операции и протезирования девочка в течение еще 17 недель получала химиотерапию. Все это время она также провела в онкоцентре. 

Несмотря на сильнейший стресс и беду, с которой столкнулась семья, родители моей пациентки всегда были очень доброжелательны и вежливы. Однажды на свой национальный праздник они привезли нам в больницу большую кастрюлю вкусного плова. Сама малышка перешла на домашнее обучение и продолжала учиться даже во время болезни. 

Прошел уже год, девочка в ремиссии, самостоятельно ходит, занимается реабилитацией (в Санкт-Петербурге и Москве есть больницы, профильные центры и санатории, где можно пройти реабилитацию после эндопротезирования). У нее отросли красивые вьющиеся волосы — просто не узнать. Мы продолжаем оставаться на связи, так как в течении 5 лет после лечения ребенок наблюдается амбулаторно. 

Всем пациентам, маленьким и взрослым, и их близким, которым говорят о неблагоприятном прогнозе, я бы посоветовала не опускать руки, не сдаваться. Родители этой девочки тому пример. Они нашли тех, кто оплатит лечение их дочери. Они все время были с ней рядом. Важно стать с врачом одной командой и сделать все возможное для своего ребенка.

История записана в январе 2025 года

«У нее полный ответ, то есть нет никаких опухолевых очагов»: история женщины с гормонозависимым раком молочной железы 

Рассказывает Павел Сорокин — онкогинеколог Московской городской онкологической больницы №62, выпускник Высшей школы онкологии: 

Пять лет назад, когда я начал работать онкологом и занимался не только онкогинекологией, но и лечением других видов рака, ко мне на прием пришла женщина 75 лет из Московской области. За несколько лет до этого Анна Александровна (имя изменено) обнаружила у себя опухоль в молочной железе и обратилась к участковому онкологу, но контакт у них не сложился. По ее словам, врач общался очень грубо. Из-за такого отношения женщина потом еще несколько лет никуда не обращалась, несмотря на обнаруженное новообразование.

Однако через какое-то время мою будущую пациентку начали беспокоить симптомы распространения злокачественного процесса. Поскольку и сама Анна Александровна, и ее муж (впоследствии сопровождавший супругу на все консультации) были военными пенсионерами, они обратились в военный госпиталь. 

Там женщине провели все необходимые обследования, выявили тяжелую анемию, перелили кровь и выписали под наблюдение районного онколога — лечиться от онкологического заболевания по месту жительства. Но из-за прошлого негативного опыта Анна Александровна решила пойти в другую клинику и попала ко мне. 

После того неудачного опыта общения с участковым онкологом она не лечилась, и за это время опухоль в молочной железе сильно увеличилась, появилась опухоль в другой молочной железе, увеличились лимфоузлы в подмышечных областях. Кроме этого, в одной из опухолей скапливалась жидкость, что вызывало у женщины чувство распирания, с которым она и пришла ко мне.

Состояние моей пациентки было тяжелым из-за распространения опухоли — по данным компьютерной томографии уже была жидкость в плевральных полостях, были увеличены внутригрудные лимфоузлы. Все это делало прогноз неблагоприятным.

Мы провели онкологический консилиум и решили, что единственным методом лечения в этой ситуации может быть гормонотерапия. Химиотерапию Анна Александровна не смогла бы перенести из-за ослабленного состояния, а операция в таком случае не влияет на общее течение заболевания. Гормонотерапия — это таблетки, которые нужно пить каждый день, и они редко вызывают тяжелые побочные эффекты — для нас это стало важным критерием, так как пациентка была очень слаба. Она начала прием препаратов.

Затем наступила пандемия COVID-19. В течение года женщина не приезжала на консультации, не наблюдалась у меня или других онкологов, но продолжала гормонотерапию. Когда рост заболеваемости ковидом пошел на спад, мы снова встретились: Анна Александровна обратилась в нашу больницу, чтобы удалить жидкость из опухоли (такая процедура раньше облегчала ее состояние). Во время осмотра выяснилось, что опухоль и лимфатические узлы ощутимо уменьшились, а общее самочувствие улучшилось. Мы рекомендовали ей продолжить гормонотерапию, и в последующие два года у пациентки все было хорошо, опухоль в молочной железе не определялась.

И хотя затем опухоль начала расти, обследования показали, что все остальные метастазы исчезли. То есть сохранялась только одна опухоль. В таком случае мы уже могли думать о хирургическом лечении — об удалении молочной железы. Обсудили этот вариант с Анной Александровна, и она согласилась. Операция прошла без осложнений. 

Спустя почти два года женщина продолжает гормонотерапию, и у нее полный ответ, то есть нет никаких опухолевых очагов.

К сожалению, эта ситуация — скорее исключение из правил. Но бывает так, что гормоночувствительные опухоли хорошо отвечают на лечение препаратами, которые имеют низкую токсичность. 

Пациентам и их близким, которые слышат о неблагоприятном прогнозе, я бы посоветовал на всякий случай привести дела в порядок и заняться теми вещами, которые по-настоящему важны. Ведь никто не знает, сколько нам осталось жить. Чудеса случаются, но не так часто, как хотелось бы. И если вдруг ситуация сложится не в пользу человека, важно знать, что успелось если не все, то хотя бы что-то из того, о чем мечталось. 

История записана в марте 2025 года

«Во время лечения моя пациентка вышла замуж: история женщины с метастатическим раком молочной железы

Рассказывает онколог-химиотерапевт Анастасия Проскрянова:

Это был 2019 год, мой второй год работы в Омске после окончания ординатуры. Когда я познакомилась с Натальей (имя изменено), ей было всего 33 года. История ее лечения началась в 2018 году: женщина самостоятельно обнаружила уплотнение в молочной железе, пошла обследоваться, в результате у нее был диагностирован HER2-позитивный рак молочной железы, стадия IIIa.  

Стандартный режим лечения в такой ситуации — предоперационная химиотерапия препаратами доксорубицин и циклофосфамид, затем еще несколько циклов по схеме  паклитаксел + трастузумаб. После проводится операция, а затем в течение года пациентки получают таргетную терапию препаратом трастузумаб. Это так называемое комплексное лечение рака молочной железы, в которое при необходимости может быть включена лучевая терапия. Его и назначили нашей героине.

Сначала Наталье провели 4 цикла химиотерапии по одной схеме, затем — еще 4 цикла по другой (с применением трастузумаба). После этого, как рассказывала сама пациентка, она поняла, что опухоль исчезла, и решила отказаться от операции и продолжения таргетной терапии трастузумабом. На протяжении четырех месяцев после окончания химиотерапии Наталья чувствовала себя хорошо и жила обычной жизнью, проводила много времени со своими двумя детьми. 

Однако в мае 2019 года она почувствовала недомогание, которое объясняла затяжной простудой. В июне 2019 года Наталья уже не могла нормально дышать из-за одышки даже в покое. У нее была слабость, ломота в теле, боль в позвоночнике, в течение дня температура часто поднималась до 39 градусов. Как говорила пациентка, ее самочувствие было то совсем плохим, то терпимым. 

Впоследствии она призналась, что не могла заняться своим здоровьем, так как ей не с кем было оставить дома детей.

Дважды женщина вызывала скорую помощь, но госпитализировали ее только со второго раза. В больнице Наталье сделали КТ, где и были обнаружены метастазы. Пациентку выписали домой с рекомендацией обратиться к онкологу. Она пришла в районную поликлинику, и с учетом состояния была в тот же день госпитализирована к нам в областной онкодиспансер на отделение химиотерапии. На дворе стоял уже июль — помню, что он выдался очень жарким. 

Мы установили, что у женщины произошло прогрессирование заболевания — появились метастазы в костях скелета, в печени, легких, под вопросом было поражение костного мозга. Из-за одышки Наталья находилась в нашем отделении на кислороде.  Все время лежала, была бледной, истощенной, постоянно носила корсет из-за патологического перелома и массивного метастатического  поражения позвоночника. В больнице Наталья провела почти два месяца. Мы проводили ей еженедельную химиотерапию, регулярно делали переливание компонентов крови, а также сопроводительную инфузионную и обезболивающую терапию. 

Проводить химиотерапию этой пациентке было очень рискованно, так как ее состояние фактически было противопоказанием для этого. Кроме того, показатели крови (глубокая анемия, тромбоцитопения) говорили о возможном поражении костного мозга, а провести пункцию и убедиться в этом или опровергнуть предположение было невозможно из-за слишком низких тромбоцитов. Также был обнаружен лимфогенный канцероматоз легких. Но учитывая молодой возраст Натальи и тип опухоли (HER2-позитивные образования обычно хорошо отвечают на таргетную терапию), врачи решили рискнуть. 

Мы провели переливание компонентов крови и затем пробный цикл химиотаргетной терапии. Состояние стабилизировалось. После 1,5 месяцев лечения компьютерная томография показала уменьшение канцероматоза, очагов в печени, первичной опухоли и лимфоузлов, да и я сама, еще не видя результатов КТ, стала видеть улучшения после третьего введения препаратов. 

В течение первого месяца терапии Наталье регулярно требовались переливания крови, но уже через пять циклов химиотаргетной терапии она начала обходиться без кислорода, самостоятельно присаживаться, у нее появился аппетит, уменьшился болевой синдром и отпала необходимость в наркотических анальгетиках. После четырех месяцев лечения пациентка начала снова ходить, пусть и медленно, но самостоятельно. 

При поступлении к нам женщина практически умирала, но благодаря «химии» и смелости врачей до сих пор жива. Да, она все еще проходит терапию, но живет. Кстати, во время лечения Наталья вышла замуж за мужчину значительно ее моложе.

Пациентам и их близким, которые слышат о неблагоприятном прогнозе, я бы посоветовала не воспринимать прогноз как приговор. Прогноз — это статистика, а не судьба. Каждый случай уникален, и даже в самых сложных ситуациях бывают исключения. Иногда решения, которые кажутся невозможными по протоколу, дают человеку еще годы жизни, — как случилось с этой молодой женщиной. Такие истории есть, и их немало. 

А еще  нужно жить здесь и сейчас. Время с близкими, любимая музыка, книги, фильмы, вкусная еда, прогулки, хобби — казалось бы, рутина, но именно эта повседневность помогает сохранять себя и ощущение жизни даже в тяжелые периоды.

История записана в мае 2025 года

«В медицине возможно все, что не противоречит физическим законам»: история мужчины с опухолью коры надпочечника

Рассказывает Валерия Вайнер — врач-патолог, выпускница Высшей школы онкологии:

Это история 43-летнего мужчины по имени Роман (имя изменено). В начале марта 2025 года он пришел на прием к урологу из-за гиперплазии простаты, попросту говоря — простатита. Врач при осмотре заподозрил у Романа образование слева и направил его на КТ, МРТ и УЗИ почек, а также на КТ-урографию — обследование, при котором контраст вводят в вену и смотрят, как он продвигается с кровью в почки и мочевыводящие пути. 

В итоге у Романа было обнаружено новообразование размером до 11 см, с подозрением на ретроперитонеальную липосаркому (саркому жировой ткани, расположенную в задней части брюшной полости). При этом выяснилось, что доступ к новообразованию затруднен из-за спаек опухоли с внутренними органами. 

Состоялись два консилиума: один — по месту жительства пациента, второй —  в специализированном саркомном центре. Врачи приняли решение в конце марта провести операцию — удалить опухоль вместе с почкой, надпочечником и частью кишечника, затронутыми спайками. 

После того, как хирурги прооперировали Романа, началась моя работа. Сначала все ткани, присланные нам для анализа после операции, смотрятся глазом, без микроскопа, и нарезаются на мелкие кусочки. Из этих кусочков мы выбираем, что взять дальше на микроскопическое исследование. Так вот на той вырезке (когда я смотрела на ткани без микроскопа, своими глазами) опухоль была похожа на недифференцированную липосаркому. Ее прогноз зависит от многих факторов, которые можно оценить только гистологически, но в целом — он не самый благоприятный. Пятилетняя выживаемость — от 20 до 70%, но даже самые неагрессивные опухоли часто рецидивируют и метастазируют. 

Через несколько дней я приступила к гистологическому исследованию и предположила, что ситуация хуже, и мы имеем дело с адренокортикальной карциномой. Это довольно редкая опухоль. Если бы она подтвердилась, у пациента была бы третья стадия, а пятилетняя выживаемость составляла бы около 50%. 

Чтобы подтвердить или опровергнуть этот диагноз и определить агрессивность опухоли, мы сделали дополнительные исследования — иммуногистохимию (ИГХ) и гистохимию. На следующий день, уже посмотрев ИГХ и еще раз пересмотрев гистологию, мы сделали точный вывод — онкоцитарный вариант адренокортикальной опухоли неопределенного злокачественного потенциала. Если попытаться перевести на понятный язык, это опухоль коры надпочечника. Опухоль и сама по себе редкая, а здесь еще и крайне редкий ее вариант. Не злокачественная, но и не доброкачественная.

Опухоли неопределенного злокачественного потенциала — это нечто промежуточное между злокачественными и доброкачественными образованиями. Как правило, они редко рецидивируют и еще реже метастазирует. По этой причине обычно требуется только удаление этой опухоли и последующее наблюдение. 

Роману тоже очень повезло. Ему не нужны ни повторные операции, ни химиотерапия, только регулярные обследования. А пятилетняя выживаемость — 88%. 

В таких случаях всегда испытываешь радость — и за пациента, и как исследовательница. Во-первых, человек попал в больницу со страшным диагнозом, а выписался с относительно легким. К сожалению, в своей работе я чаще вижу обратные случаи. Во-вторых, для меня это очень интересная история — вряд ли я увижу подобную опухоль еще когда-то в жизни.

Пациентам, которые слышат о неблагоприятном прогнозе, я бы хотела напомнить о том, что медицина — не точная наука. Мы можем говорить только о вероятностях. Когда человек слышит, что пятилетняя выживаемость «меньше ста процентов», ему кажется, что все очень плохо. Тем более, что рак в нашей стране все еще часто воспринимается как приговор. Однако многие опухоли поддаются лечению, а разработка лекарств сейчас идет так быстро и успешно, как никогда ранее.

Так что любой прогноз — это не приговор. Честно, я не знаю ни одного онкологического заболевания, где пятилетняя выживаемость равна нулю. Да, может быть и 5%, но все же не ноль. Так почему пациент не может попасть в эти 5%? В медицине возможно все, что не противоречит физическим законам. Конечно, многое зависит от самого организма, препаратов, доступности медицинской помощи, врачей, своевременности лечения и банальной удачи. Но главное — совсем необязательно, что неблагоприятный прогноз — это именно про вас или вашего близкого.

История записана в июле 2025 года

Что еще почитать: 

• «Плохие прогнозы не всегда сбываются»: колонка онколога о статистике и надежде

• «Поиск наилучшего решения»: что такое второе мнение в онкологии и зачем его получать

• Перекись водорода, сода и голодание: какие методы не вылечат от рака (и даже навредят)
  

Фотография на обложке: eduard / Unsplash